«За вароты яўрэйскага сэрца…» Мінскі паэт Веніямін Блажэнны і таямніцы яго радаводу (працяг)

ПРАЦЯГ. ГЛЯДЗІЦЕ ПАЧАТАК.

Аўтабіяграфія Веніяміна Айзенштадта, прадстаўленая ў ліпені 1940 г. пры паступленні на 2-гадовы гістарычны факультэт Віцебскага дзяржаўнага педагагічнага інстытута імя С.М. Кірава (ДАВц. Ф. 204. Воп. 2. Спр. 23. Арк. 4). Крыніца лічбавай копіі – архіў RadioSnapkouski

Мне падаецца, што ключ да разумення верша «Родословная» і генеалагічнай свядомасці Веніяміна Блажэннага шмат у чым крыецца ў самой яго назве. Паэт як быццам збіраецца казаць пра свой радавод, то бок пра сваіх продкаў і сваякоў, але ўсё зводзіць толькі да аднаго прадстаўніка аднаго пакалення – яго бацьку. Разам з прызнаннем свайго бацькі генетычна найбольш блізкім – па прамой мужчынскай лініі – сваяком ён недвухсэнсоўна падкрэслівае сваю поўную духоўную пераемнасць з ім: усё, што яго захапляе ў сваім бацьку, ён можа сказаць і пра сябе самога. Веніямін – пераемнік бацькавай «убогости», то бок «дара быть избранным у Бога», і «блаженства» (нагадаю, у верша «Родословная» другая назва – «Блаженный»), а «совесть» – яго духоўны компас. У іншым вершы ён яшчэ мацней падкрэсліць гэтую сувязь, прама называючы бацьку «блаженным» (дарэчы, менавіта ўслед за бацькам, «Мишкой-дураком», гэты эпітэт Веніяміну і «прыляпілі», называючы яго «идиотиком» і «блаженненьким», як ён сам успамінаў):

* * *

Вот я сижу на ступеньках крыльца,

Мальчик встревоженный и бледнолицый,

Я ожидаю прихода отца,

Должен откуда-то он появиться.

Должен отец появиться в свой срок,

Мне на ладони ладонь его ляжет...

Если в пути задержал его Бог,

Мне и об этом отец мой расскажет.

С Богом беседуют он неспроста...

Я замечаю: отец мой всё чаще

Шепчет сладчайшее имя Христа...

Люди кивают тревожно: – Пропащий...

Это они говорят об отце...

Что они скажут, когда без опаски

Он подойдёт к ним в терновом венце?..

Это ведь быль, а не глупые сказки.

Это ведь Бога завещанный дар,

Это ведь вечности дар несравненный, –

Всё потому, что он «Михеле-нар»,

Всё потому, что отец мой блаженный.

(5 мая 1990 // Блаженный В.М. Сораспятье. Москва: «Время», 2009. С. 148)

Паэт дакладна разабраўся са сваёй пераемнасцю: ён – сын яўрэя Міхла Айзенштадта, а не нашчадак яўрэйскіх гандляроў Шэршэвераў, якіх нібы выкрэслівае з духоўнага вымярэння свайго радаводу. У вершах Блажэннага як быццам прысутнічае гэтае схаванае супрацьпастаўленне асобы яго бацькі, які «не торговал – не путал счёта в сдаче», сваім прадпрымальным продкам па лініі маці, хоць яўна ён іх увогуле ніяк не згадвае. Выдатна разумеючы, што згодна з рэлігійным правам юдаізму яўрэйства перадаецца менавіта па матчынай лініі і ў яўрэйскай традыцыі маці таксама ўвасабляе перадачу духоўнай сутнасці і веры, паэт свядома – быццам насуперак усяму гэтаму – як яўрэй і як «избранный у Бога» адчувае і абвяшчае сябе пераемнікам свайго бацькі, падкрэсліваючы яго яўрэйства і яўрэйскую форму імя – Міхл.

Не такая важная для Веніяміна Блажэннага і сама глыбіня пакаленняў па лініі Айзенштадтаў, увесь радавод для яго – у яго бацьку, які, у сваю чаргу, з’яўляўся не толькі пераемнікам лепшых унутраных якасцяў свайго бацькі Ошэра, але і вянцом усёй назапашванай і перадавальнай па гэтай прамой лініі – з пакалення ў пакаленне – духоўнай мудрасці. «Вы понимаете, – казаў паэт у сваім маналогу, – заветы отца, его фразы мне запали в душу как скрижали Моисеевы… Всё это от отца шло ко мне… То же самое он унаследовал от своего отца, моего дедушки… Но в моём отце было сосредоточено какое-то особое милосердие, врождённое, не привязанное к человеку путём размышления. Такая врождённая доброта… Этого я потом ни у кого не встречал – редко, очень редко... Но в какой-то такой полноте, в такой мере – никогда. Я писал об отце при жизни, но всю полноту его душевного обаяния, душевного величия я стал осознавать и описывать в стихах уже значительно позже. Понимаете, что, его дар, его дар доброты, абсолютное отсутствие чувства зависти… Потом, когда я стал встречать на своём пути многих людей, образованных, талантливых, писателей, то ощущал в них какой-то такой моральный ущерб, сухость, недостаточность. А у отца было полнейшее… Для него вообще не существовало плохих людей. Даже в палачах он видел человека» (Вениамин Блаженный и его поэзия. [Часть 2.] Время и место; тэкставае афармленне фрагмента відэаманалога – RadioSnapkouski). Невыпадкова Айзенштадт наконт свайго верша «Родословная» ў перапісцы прызнаваўся: «Оно для меня значит очень многое» (Вениамин Блаженный. «Я устал верить в себя». Письма поэта Вениамина Айзенштадта, прозванного Блаженным, Григорию Корину, Семёну Липкину, Инне Лиснянской, Елене Макаровой (1980–1992)).

Веніямін Айзенштадт з бацькам, [1930-я гг.]. Крыніца (верагодна, арыгінал захоўваецца ў РДАЛіМ)

Але пры ўсім гэтым няправільна было б лічыць, што асоба маці Веніяміна Блажэннага адыгравала ў яго жыцці нейкую другасную ролю. Зусім не. Наадварот, ён не толькі прызнаваўся, што яго дзяцінства ў міжваенным Віцебску «было бясхмарна-радасным» дзякуючы сагравальнай «дабрыні маці» (РДАЛіМ. Ф. 3144. Воп. 1. Спр. 110), але і параўноўваў сваю маці з біблейскім сонцам, якое падтрымлівала яго ўнутраныя жыццёвыя сілы. Вось з якой экстатычнай узнёсласцю 57-гадовы паэт піша пра яе, ужо 20 гадоў як памерлай, у другой частцы эсэ «Я гляжу в себя», прысвечанай «приходу матери» (БДАМЛіМ. Ф. 460. Воп. 1. Спр. 59. Арк. 2–2 адв.):

«…в глазах матерей мы вечно делаем что-то не то, и нас тут же прощают; иногда мы вырываем матерям сердце, нас прощают тоже.

Идём ли мы на плаху или на убийство, нас незримо сопровождает мать; бесконечная, как воздух, она проникает во все наши заботы. И нет для неё огорчений больших и маленьких, нет своих огорчений, все в сыне.

Я задыхался от любви к матери, задыхался от любви и задыхался в вечном предгрозье её любви; поэтому я знал, что мне всё позволено. И всё же я не слишком огорчал мать; даже идя в непролазное бездорожье, шёл я за нею, как идут за факелом в высоко поднятой руке. <…> Опалённая смертной борьбой, она возрождалась как птица-феникс. Казалось, она рождена была Юдифью; я шёл за нею, как за светящимся библейским столпом. <…> Мне часто снился сон: мать умирает, а я взбираюсь на вершину высокой горы, чтобы попрощаться с матерью, как с жизнью. Так оно и случилось: после смерти матери я потерял волю к жизни, словно из меня вынули ветхий несгибаемый костяк».

Верш Веніяміна Блажэннага «Родословная», а таксама працытаваныя толькі што і некалькі разоў да гэтага фрагменты чарнавіка яго невялікага эсэ «Я гляжу в себя» (БДАМЛіМ. Ф. 460. Воп. 1. Спр. 59), якое складаецца з дзвюх частак – «Приход отца» і «Приход матери» – і яскрава дэманструе тое, што на мове глыбіннай псіхалогіі называецца псіхадынамічнымі перажываннямі (дадзеныя тэксты – не зусім ці не толькі «ўспаміны пра бацькоў», як іх назвалі архівісты БДАМЛіМ у вопісе дакументаў фонда), – гэта далёка не адзінае, што паэт пісаў пра сваіх бацькоў. Бацька, маці і, у меншай ступені, рана памерлыя два старэйшыя браты – пастаянныя лірычныя героі паэзіі Айзенштадта. А ў снежні 1980 г. ён прама казаў у лісце да Рыгора Корына: «Воспоминания мои о матери и об отце проходят на грани галлюцинации» (Вениамин Блаженный. «Я устал верить в себя». Письма поэта Вениамина Айзенштадта, прозванного Блаженным, Григорию Корину, Семёну Липкину, Инне Лиснянской, Елене Макаровой (1980–1992)). К пачатку 1980-х гг. усяго Айзенштадтам было напісана прыкладна 80 вершаў, прысвечаных менавіта яго бацькам. Аднойчы, у траўні 1983 г., ён адправіў Віктару Шклоўскаму ў Маскву цэлы цыкл з 20 такіх вершаў (Вениамин Блаженный. Переписка / Сост. Д. Строцев, Т. Светашёва; ред. Д. Строцев. [Минск]: «Новые Мехи», 2021. С. 11). Пра бацьку, маці і сваю чаканую сустрэчу з імі Веніямін Блажэнны працягваў пісаць літаральна да самай смерці.

ОТЕЦ

Над нищей участью твоей

Вставали звёзды по тревоге

И плыло солнце на дороге

Над нищей участью твоей.

Верста дорожная версте

О вечном нищем говорила

И было имя Михаила

На каждом стоге и кусте.

И это имя – по ночам

Произносилось даже Богом,

Покамест нищий спал под стогом –

И ничего не замечал...

И птичья плавала молва

О том блаженном, кто для птицы

Берег и кроткие слова,

И малых зёрнышек крупицы.

О том блаженном, кто и тли

В земной дороге не обидел

И на земной дороге видел

Иной пришествие Земли.

Земли, где ангел говорил

Устами вечности с народом

И где всё тем же нищебродом

Бродил счастливый Михаил.

Где был он счастлив потому,

Что, протянув к прохожим руку,

Он облегчил кому-то муку

Страдою святости и мук...

(29 ноября 1975 // Блаженный В.М. Сораспятье. Москва: «Время», 2009. С. 120–121)

ОТЕЦ

Куда он ушёл?..

Или стало безлюдно

На облаке райском, на грустной звезде ли

И он, потрясая прадедовским бубном,

Предстал перед Господом в духе и в теле...

Быть может, Господь повинился постыло,

Что слишком уж был он суров к человеку,

И вспомнил раба своего Михаила,

Как брёл он по свету, как брёл он по веку.

Как брёл он с беспамятными глазами

И как он боялся быть сытым и грешным,

И вдруг он предстал перед Богом и замер,

И замер пред Господом с духом воскресшим...

И вдруг он ударил, как прадеды, в бубен:

– Господь, я сроднился с юдольною болью,

И вечно плясать пред тобою я буду –

Босыми ступнями на жарких угольях...

(7 октября 1981 // Блаженный В.М. Сораспятье. Москва: «Время», 2009. С. 94–95)

* * *

Ещё молоко на губах не обсохло –

Зачем же ему обсыхать так поспешно? –

И мать протирает оконные стёкла,

А я в колыбельке лежу безмятежно.

Оно не обсохло, когда я подростком

Бродил, не боялся ни лиха, ни худа...

Избыть в себе вечное чудо непросто,

Непросто избыть в себе мамино чудо.

Оно не обсохло, когда я впервые

Притронулся к тайне поспешной, телесной...

Ах, женские губы, они роковые,

Мои же во влаге молочной небесной.

Оно не обсохло и позже, когда я,

Уже пожилой и уже поседевший,

Простился с родимою мамой, рыдая:

– Куда же ты, мама, в загробной одежде?..

...Зима на пороге, сижу стариком я,

Душа изжитая от стужи продрогла,

А всё на губах моих привкус знакомый,

А всё молоко на губах не обсохло.

И маму я вижу такой, как приснилась,

Такой, как и в смерти однажды приснится:

Нисколько, родимая, не изменилась,

Стоит и сияет, как белая птица.

– Ах, мама, – я ей говорю без упрёка,

А сам становлюсь всё невзрачней и меньше, –

Ещё молоко на губах не обсохло,

Ещё я твой мальчик, ещё я твой птенчик...

(15 января 1984 // Блаженный В.М. Сораспятье. Москва: «Время», 2009. С. 272–273)

* * *

Мамочка, мама, я буду кузнечиком,

Места займу во вселенной немного,

Только, пожалуйста, как-нибудь вечером

Выйди туда, где пустынна дорога.

Выйди и встань, словно вся ты – сияние,

Словно и в смерти есть место надежде...

Я, зачарованный, как изваяние,

Буду смотреть на тебя – на созвездье.

Сколько бы лет ни глядел я на мамино

Личико – личико ярче и ярче

Светит свиданья залогом нежданного, –

Мама, теперь мы старушка и старче...

Бродим по небу – по витебской улочке,

Молодо время, мы молоды сами,

Дом наш стоит возле маленькой булочной,

Где-то шагает Шагал с чудесами...

Где-то, ограблен прохожими дочиста,

Бродит отец мой, не помня о лихе,

И произносит благие пророчества:

«Шолом алейхем, шолом алейхем...»

(28 сентября 1987 // Блаженный В.М. Сораспятье. Москва: «Время», 2009. С. 298–299)

* * *

«Как говорил отец...» – А он немел от страха,

Когда бездомным псам свою готовил речь

И тлела на плечах отцовская рубаха,

Как будто занесли над головою меч.

Отец не говорил – он всплескивал руками...

«Как говорил отец...» А он в своём бреду

Предвидел Бабий Яр, предвидел рвы и ямы,

Он чуял за версту грядущую беду.

Отец не говорил – он так кричал неслышно,

Что словно бы огонь ярился на губах,

И уши зажимал от ужаса Всевышний,

И кости мертвецы трясли в своих гробах.

(11 сентября 1988 // Вениамин Блаженный. Стихи из тетрадей / Ред.-сост. Д. Строцев. [Минск]: «Новые Мехи», 2021. С. 222)

   * * *

Отец на скрипке не играл Шопена,

Но, удивляя торопливых встречных,

Сам становился звуком постепенно,

Небесным звуком, уходящим в вечность.

Да, он умел, отринув все заботы,

Уйдя от склоки и уйдя от торга,

Стать как бы дуновением субботы,

Стать как бы дуновением восторга.

Он словно сам был скрипкою господней,

Такой предвечной и нежданно-юной…

Ах, как спешил он в вечер новогодний

Себя преобразить в смычок и струны!..

– Играй, Господь, на мне свою сонату

Или мотивчик глупый и весёлый…

Как хорошо счастливцу Айзенштадту,

Когда Господь своё играет соло!..

(23 июня 1989 // Вениамин Блаженный. Стихи из тетрадей / Ред.-сост. Д. Строцев. [Минск]: «Новые Мехи», 2021. С. 142)

* * *

В калошах на босу ногу,

В засаленном картузе

Отец торопился к Богу

Как водится у друзей.

И чтобы найти дорожку

Заветную – в небесах,

С собой прихватил он кошку,

Окликнул в дороге пса.

А кошка была худою,

Едва волочился пёс,

И грязною бородою

Отец утирал свой нос.

Робел он, робел немало

И слёзы тайком лились…

Напутственными громами

Его провожала высь.

Процессия никудышных

Застыла у божьих врат...

И глянул тогда Всевышний,

И вещий потупил взгляд.

– Михоэл, – сказал он тихо, –

Ко мне ты пришёл не зря...

Ты столько изведал лиха,

Что светишься, как заря.

Ты столько изведал бедствий,

Тщедушный мой богатырь...

Позволь же и мне согреться

В лучах твоей доброты.

Позволь же и мне с сумою

Брести за тобой, как слепцу, –

А ты называйся Мною –

Величье тебе к лицу.

(1984–91–92 // Блаженный В.М. Сораспятье. Москва: «Время», 2009. С. 72–73)

* * *

Ах, как они меня смешили,

Мои чудесные родители!..

«Настанет день – и без усилий

Мы превратимся в небожителей.

И будем с ангелами вкупе

Псалмы небесные разучивать,

И о земном забудем супе,

И о земной забудем участи».

А я им верил и не верил:

А вдруг и вправду им захочется

Однажды выпорхнуть за двери

Или исчезнуть через форточку?..

(13 июня 1995 // Вениамин Блаженный. Стихи из тетрадей / Ред.-сост. Д. Строцев. [Минск]: «Новые Мехи», 2021. С. 179)

Або, вось, напрыклад, амаль за год да свайго 70-годдзя і амаль за 9 гадоў да сваёй смерці, ён напісаў пра маці, нібы рыхтуючыся да сустрэчы з ёй:

* * *

На другом конце земли

Увидеть то же дерево,

Под которым играл ты в детстве…

Но если есть дерево,

Значит где-то поблизости есть и мать:

Она развешивает бельё

И скоро окликнет меня знакомым голосом:

– Пора и домой, сыночек!..

(21 ноября 1990 // Вениамин Блаженный. Стихи из тетрадей / Ред.-сост. Д. Строцев. [Минск]: «Новые Мехи», 2021. С. 159)

А за тры месяцы да сваёй смерці ён звяртаецца да бацькоў так, як быццам вось-вось назаўжды ўз’яднаецца з імі:

* * *

Мой отец, мой святой, мой пророк и апостол,

Мой напутственный перст, мой пожизненный бред, –

Жить бы нам, горемыкам, с тобою лет до ста,

Жить бы нам, старикам, хоть до тысячи лет…

(8 апреля 1999 // Вениамин Блаженный. Стихи из тетрадей / Ред.-сост. Д. Строцев. [Минск]: «Новые Мехи», 2021. С. 255)

* * *

Одна только мама о чём-то беседует с Богом.

Одна только мама и я в этой странной упряжке,

А сколько прошли мы по всем неизвестным дорогам,

Об этом спросите жестокое наше бесстрашье.

(14 апреля 1999 // Вениамин Блаженный. Стихи из тетрадей / Ред.-сост. Д. Строцев. [Минск]: «Новые Мехи», 2021. С. 259)

Веніямін Айзенштадт з бацькам і маці, [1930-я гг.]. Крыніца (верагодна, арыгінал захоўваецца ў РДАЛіМ)

Увогуле нават павярхоўнае азнаямленне з творчай спадчынай Веніяміна Блажэннага паказвае, што яна шчыльна і непарыўна звязаная з яго сямейнай памяццю і глыбокім адчуваннем прыналежнасці да свайго роду (Айзенштадтаў). Пры гэтым, зразумела, яго паэзія не з’яўляецца летапісам гісторыі сям’і і не можа разглядацца строга як крыніца канкрэтна-гістарычных падзей у жыцці яго родных. Для яго кантакт з бацькамі – нават не проста памяць – важнейшы за веды пра іх. У сваёй перапісцы Айзенштадт тлумачыў (Вениамин Блаженный. Переписка / Сост. Д. Строцев, Т. Светашёва; ред. Д. Строцев. [Минск]: «Новые Мехи», 2021. С. 9):

«…Я стал разговаривать с мёртвыми не затем, чтобы уйти из жизни, а чтобы не дать засыпать могильной плитой душу, жившую с мертвецами, когда они ещё были живыми.

Я беспрерывно возрождаю в близких мёртвых себя, не разрешаю себе умереть, замолчать, отчаяться (отчаяться значит замолчать)».

* * *

Как же так?.. Словно дым, развеваемый в клочья,

Стали вы уходящими вдаль парусами,

И гляжу на могилы я в ужасе молча:

Есть кресты и надгробья, – но где же вы сами?..

Как же так?.. Неужели из бренного тела

Не могли вы похитить сердечный комочек,

И горящей звездою в ночи его сделать,

И уйти от забвенья, от бездны, от ночи?..

Если есть в умирающем сердце отвага,

Если рядом душа чья-то близкая дышит, –

Как же так, не суметь даже сделать и шага,

Не разбить кулаком гробовое затишье?..

...Я по смерти пойду за загробными днями,

Я ступлю на большак, на большую дорогу,

И пускай она стала теперь небесами,

Занесу и туда я упрямую ногу.

(27 июля 1984 // Блаженный В.М. Сораспятье. Москва: «Время», 2009. С. 206–207)

Гаворачы ў «Силуэте автобиографии» аб сваёй паэзіі, Айзенштадт падкрэсліваў, што яго «рифмованный разговор с Богом, детством, братом, родителями затянулся надолго, на жизнь» (РДАЛіМ. Ф. 3144. Воп. 1. Спр. 110). Дзіма Строцаў кажа пра «адкрыццё адзінства жывых і нябожчыкаў, звязанае з немагчымасцю прызнання смерці бацькоў, усталяванне бесперапынных паэтычных зносін з імі» як адны з самых значных для Веніяміна Блажэннага падзей яго жыцця (цыт. паводле: «Есть поэты, которым не надо на стадионы». Вениамин Блаженный и его Встреча). Пра сябе Айзенштадт пісаў:

«Если я и плáчу в стихах, то – сияя слезами: верил и верую в святость отца, матери. Святость жизни, если даже она – череда бедствий, для меня непреложна; по-своему я даже оптимист» (Вениамин Блаженный. «Я устал верить в себя». Письма поэта Вениамина Айзенштадта, прозванного Блаженным, Григорию Корину, Семёну Липкину, Инне Лиснянской, Елене Макаровой (1980–1992)).

«…я не поэт отчаянья – более сорока лет бью я лбом в стену: «Сезам, откройся!..» Я – поэт надежды, окровавленной, но надежды.

(А кто же за дверью?.. Мёртвые, вечно живые отец и мать, чистое моё детство, моя вера – вера в то, что жизнь – добрая сказка, даже в её жестокости и ужасе.)» (Вениамин Блаженный. Переписка / Сост. Д. Строцев, Т. Светашёва; ред. Д. Строцев. [Минск]: «Новые Мехи», 2021. С. 11).

З тэмай сямейнай памяці і зносін з роднымі, якія нават смерць не здольная перапыніць, непарыўна ўзаемазвязаная хрысціянская вера Веніяміна Блажэннага. Уваскрэсенне Ісуса Хрыста з мёртвых для яго пераадольвае гэтую базавую экзістэнцыяльную цяжкасць – смерць, якая разлучае родных людзей, аддзяляе нашчадкаў ад продкаў, робіць сустрэчу цэлых пакаленняў адно з адным немагчымай.

* * *

Я поверю, что мёртвых хоронят, хоть это нелепо,

Я поверю, что жалкие кости истлеют во мгле,

Но глаза – голубые и карие отблески неба, –

Разве можно поверить, что небо хоронят в земле?..

Было небо тех глаз грозовым или было безбурным,

Было радугой-небом или горемычным дождём, –

Но оно было небом, глазами, слезами – не урной,

И не верится мне, что я только на гибель рождён!..

…Я раскрою глаза из могильного тёмного склепа,

Ах, как дорог ей свет, как по небу душа извелась, –

И струится в глаза мои мёртвые вечное небо,

И блуждает на небе огонь моих плачущих глаз…

(30 августа 1981 // Вениамин Блаженный. Стихи из тетрадей / Ред.-сост. Д. Строцев. [Минск]: «Новые Мехи», 2021. С. 114)

* * *

В незабвенном моём, в сокровенном моём самом-самом,

Словно мальчик пичужку, держу в оробевших руках

Исхудавшее тело моей исстрадавшейся мамы,

И она вопрошает глазами большими, как страх:

– Ну куда ты, мой мальчик, с такою тяжёлою ношей,

Ты зарой меня в землю – ведь рядом густая трава

И прости, что впервые была я с тобой нехорошей,

Когда вдруг позабылась – и стала навеки мертва...

Ты зарой меня, мальчик, под этой высокою елью,

Ты в кусты незаметно в пути меня, мёртвую, спрячь...

Всё, что нынче осталось в моём истомившемся теле,

Это только могильный неслышный и горестный плач.

Но зачем тебе плач – я и так родила тебя в стоне,

Ты бредёшь просветлённо на встречу с Небесным Отцом, –

Я хочу, чтобы Бог на своём милосердном Престоле

Не в слезах тебя видел, а с тихим счастливым лицом.

(9 марта 1983 // Блаженный В.М. Сораспятье. Москва: «Время», 2009. С. 85–86)

Менавіта ўкаранёнасць у смерці і ўваскрэсенні Хрыста дае паэту цвёрдую падставу казаць услых – і казаць гучна – пра так званыя праклятыя пытанні чалавецтва. Вось як ён выказваўся пра гэта ў перапісцы (Вениамин Блаженный. Переписка / Сост. Д. Строцев, Т. Светашёва; ред. Д. Строцев. [Минск]: «Новые Мехи», 2021. С. 73):

«Ощущение Бога никогда не было у меня умозрительным, оно было событийным, грозно-житейским; я втягивал Бога ноздрями, как втягивает ноздрями зверь запах свободы или неволи. И был нелеп вопрос, как отношусь я к Богу (как отношусь к собственному дыханию)? Верить или не верить в Бога – вопрос для меня праздный: предопределено мне жить в Боге, оглядываться, как Адам, на стены потерянного рая, даже если это стена больницы или стена тюрьмы. Но, постоянно живя в Боге, ощущал я на себе сладкий смрад дыхания Дьявола, – да и могло ли быть иначе, если Дьявол – властелин нашего времени, если стал он воздухом наших дней?..

И всё же – противоборство моё возгласит гневно Искусителю и на пороге смерти: «Отыди от меня, Сатана…». В этом – смысл бытия, и не моего личного, а всечеловеческого, ибо все мы повязаны единой болью, единой скорбью».

З гэтых узаемаадносін Веніяміна Блажэннага з Богам вынікала яго паэтычная місія, якую ён фармуляваў, напрыклад, так: «Мне же нужно было откликнуться на тысячелетия человеческих страданий» (РДАЛіМ. Ф. 3144. Воп. 1. Спр. 110); «Я не поэт отчаянья и мрака, нет, я поэт надежды и веры, у меня в любом стихе – свет в конце тоннеля. Но радость моя – радость через страдание, а не потребительская радость сибарита» (Вениамин Блаженный. Переписка / Сост. Д. Строцев, Т. Светашёва; ред. Д. Строцев. [Минск]: «Новые Мехи», 2021. С. 81).

Веніямін Айзенштадт, 1938 г. (БДАМЛіМ. Ф. 460. Воп. 1. Спр. 170. Арк. 8). Крыніца лічбавай копіі – архіў RadioSnapkouski

Прыняцце Хрыста было свядомым асабістым актам Айзенштадта на фоне яго глыбокага экзістэнцыяльнага крызісу і зусім не з’яўлялася праявай асіміляцыі, але, наадварот, парадаксальным чынам стала для яго крокам насустрач сваёй яўрэйскай ідэнтычнасці (нават свайму ўлюбёнаму Пастарнаку, хрысціянскаму паэту, але «бяскрыламу», ён не мог дараваць ігнараванне «тысячагоддзяў цярпенняў народа-пакутніка» ў «Докторе Живаго»).

– Покажи мне

ограду

еврейского сердца…

– Ограда еврейского сердца

невидима.

За ограду еврейского сердца, –

сказал я, –

за ограду еврейского сердца

проникает

любовь

чистая,

как сердце Иисуса,

рабби,

сына Бога – Ягве.

(«Игры», 28 апреля 1945 г. // Вениамин Блаженный. Стихи из тетрадей / Ред.-сост. Д. Строцев. [Минск]: «Новые Мехи», 2021. С. 58–59)

* * *

Вы знаете, что значит быть евреем

И таять, как субботняя свеча,

И препираться с Господом всё время,

От страха и печали трепеща?..

(10 октября 1998 г. // Вениамин Блаженный. Стихи из тетрадей / Ред.-сост. Д. Строцев. [Минск]: «Новые Мехи», 2021. С. 236)

Непасрэдна пра сябе Айзенштадт пісаў: «Я не могу не чувствовать себя евреем в мире глухой вражды к древнейшей нации, но Господь возложил на меня и другое бремя – худшее и ниспосланное его же милостью – бремя поэта. «В сем христианнейшем из миров поэты – жиды» (М[арина] Ц[ветаева])» (Вениамин Блаженный. Переписка / Сост. Д. Строцев, Т. Светашёва; ред. Д. Строцев. [Минск]: «Новые Мехи», 2021. С. 32). Больш за тое, у Хрысце – асабістае ўваскрэсенне Айзенштадта і ўваскрэсенне ўсёй яго яўрэйскай сям’і:

ВСТРЕЧА

Отец, не уходи так далеко,

Ведь может дом наш посетить Господь, –

И на столе для гостя молоко,

И хлеба зачерствевшего ломоть.

Он не ко всякому заходит в дом,

Не всем такая выпала судьба,

Он знает – жил ты праведным трудом,

Теперь ты умер с мукою раба.

Отец, все за столом мы, вся семья,

И я, и мать, и этот поздний гость...

Вернись из смерти и небытия,

Повесь картуз засаленный на гвоздь.

– Шолом алейхем, – скажешь ты тогда, –

Я долго хворост собирал в лесу,

Здесь важные собрались господа,

Я узнаю вас, рабби Иисус…

И припадёт отец к святой руке,

И скажет так: – То был не лес, а гроб,

Но о родном я помнил очаге

И помнил, что ко мне Спаситель добр.

– Алейхем шолом, – так ответит гость, –

Я рад, что ты узнал меня, Христа,

И что с блаженным свидеться пришлось –

Ты у вселенной нынче на устах.

О, человек с безропотной душой!..

Господь, который помнит о тебе,

Велел мне, чтобы я тебя нашёл

Живым и мёртвым в праведной судьбе.

(20 января 1984 // Блаженный В.М. Сораспятье. Москва: «Время», 2009. С. 132–133)

* * *

Время всё на свете делает седым...

даже этот русый паровозный дым.

Вёрсты-перегоны, и на всём пути

Грустные ладони, горькое прости...

Чьё-то обожанье, отрешённый жест,

Все мы уезжаем от родимых мест.

На свою погибель, на свою беду

Подгоняем время и спешим в бреду.

– Всемогущий Боже, я уже согбен,

Не хочу я больше в жизни перемен.

Дай мне засидеться на развилке шпал

Где-то возле детства, где ещё я мал.

Уведи меня ты в невозвратный сон

В стороне от спешки бешеных времён.

Мальчик на рогожке спит, как добрый пёс,

Лапкой моет кошка розоватый нос.

Лёгкими стопами рассекая тьму,

Где-то бродит мама, говорит: «Ау…»

И блуждают души... И отец в окне

Всех зовёт на ужин, чем-то машет мне.

Чем же он мне машет, «Михеле дер нар»,

Почему стоит он, как какой-то царь?..

Он зовёт на ужин всю ватагу душ,

Он припас им грушу, он отец и муж.

И бредут, могилы наспех побросав,

Старший брат Иосиф, средний – Исаак.

Из травы вечерней возникаю я...

Наконец-то вместе вся наша семья.

(23 февраля 1983 // Блаженный В.М. Сораспятье. Москва: «Время», 2009. С. 195–197)

* * *

Воскресшие из мёртвых не брезгливы.

Свободные от помыслов и бед,

Они чуть-чуть, как в детстве, сиротливы

В своей переменившейся судьбе.

Вот мать; её постигла та же участь –

Пропел ей смерти каменный рожок…

Испытанная бедами живучесть

В певучий рассыпается песок.

Вот мать; в её улыбке меньше грусти;

Ведь тот, кто мёртв, он сызнова дитя,

И в скучном местечковом захолустье

Мы разбрелись по дням, как по гостям.

Нас узнают, как узнавали б тени,

Как бы узнав и снова не узнав…

Как после маеты землетрясенья,

У нас у всех бездомные глаза.

Но почему отец во всём судейском?

На то и милость, Господи, твоя:

Он, облечённый даром чудодейства,

Кладёт ладонь на кривду бытия.

А впрочем, он кладёт ладонь на темя –

И я седею, голову клоня

В какое-то немыслимое время,

Где ни отца, ни мира, ни меня.

О, сухо каменеющие лики!..

…Смятение под маской затая,

Воскресшие из мёртвых безъязыки,

Как безъязыка тайна бытия.

(июль 1966 – ноябрь 1983 // Блаженный В.М. Сораспятье. Москва: «Время», 2009. С. 55–56)

Пра сваю сустрэчу з Хрыстом Айзенштадт у «Силуэте автобиографии» піша:

«Бог приучал меня к себе исподволь; имя «Христос» было щемяще-родственным, словно он был моим далёким предком. Случайно увиденные изображения Христа в эпоху атеистического одичания запечатлевались в душе мгновенно и навечно. Ни на кого не смотрел я с такой беззаветной преданностью; так смотрят собаки на доброго хозяина» (РДАЛіМ. Ф. 3144. Воп. 1. Спр. 110).

Ці, вось, у сваім маналогу для фільма ён, успамінаючы 1930-я гг. у Віцебску, сведчыць:

«Мой путь к Богу начался с изображения Христа в антирелигиозном сборнике. Я как увидел эти впалые щёки, мученические глаза… А потом в церкви полуразрушенной увидел… Ну, тут, конечно, не только изображение – тут величие Христа, мудрость Христа, всеобъемлющее… вселенское значение Христа!» (Вениамин Блаженный и его поэзия. [Часть 2.] Время и место; тэкставае афармленне фрагмента відэаманалога – RadioSnapkouski).

«Галава Хрыста». Алоўкавы эскіз для карціны Івана Крамскога «Хрыстос у пустыні» (1872). Крыніца

А ў сваім вядомым вершы Веніямін Блажэнны скажа пра гэта яшчэ мацней і ярчэй:

* * *

Сколько лет нам, Господь?.. Век за веком с Тобой мы стареем…

Помню, как на рассвете, на въезде в Иерусалим,

Я беседовал долго со странствующим иудеем,

А потом оказалось – беседовал с Богом самим.

Это было давно – я тогда был подростком безусым,

Был простым пастухом и овец по нагориям пас,

И таким мне казалось прекрасным лицо Иисуса,

Что не мог отвести от него я восторженных глаз.

А потом до меня доходили тревожные вести,

Что распят мой Господь, обучавший весь мир доброте,

Но из мёртвых воскрес – и опять во вселенной мы вместе,

Те же камни и тропы, и овцы на взгорьях все те.

Вот и стали мы оба с тобой, мой Господь, стариками,

Мы познали судьбу, мы в гробу побывали не раз,

И устало садимся на тот же пастушеский камень,

И с тебя не свожу я, как прежде, восторженных глаз.

(25 августа 1980 // Вениамин Блаженный. Стихи из тетрадей / Ред.-сост. Д. Строцев. [Минск]: «Новые Мехи», 2021. С. 107)

На паэтычныя тэксты з падобным пасылам рэакцыя атэістычнага савецкага грамадства была характэрная. «Когда же я, – успамінаў Айзенштадт, – наконец, вышел к Поэзии, как нищий к заветной двери, никто мне этой двери не открыл, никто в этот дом не впустил. Зато меня заперли в Дурдом, где профессор психиатрии читал мои стихи студентам-медикам. Я сидел на стуле в виде экспоната-приложения. И стихи, и моя понурая физиономия – всё блестяще дополняло его лекцию о психзаболеваниях. Когда я однажды отказался присутствовать, мне пригрозили изолятором» (Вениамин Блаженный. Переписка / Сост. Д. Строцев, Т. Светашёва; ред. Д. Строцев. [Минск]: «Новые Мехи», 2021. С. 30).

Паварот да хрысціянства, што папярэднічаў павароту да паэзіі і вызначыў яе тэматыку, для Айзенштадта не быў фармальным выбарам рэлігіі – а выключна ўнутраным духоўным досведам, які толькі праз гады стаў выражацца ў некаторых рэлігійных формах і практыках. Вось што ён сам кажа аб сваёй веры:

«Бог для меня никогда не был объектом размышлений, я молился ему и не молясь, знал ещё с детства, что без Бога мне не жить, как не может жить человек без сердца. Может быть, поэтому обрядовая сторона религии оставляет меня равнодушным – у меня с Богом свои весёлые взаимоотношения, как у двух бродяг в кутузке. Но это не скоморошество и не святотатство, – как и у Спасителя, у меня на ладонях гвоздиные язвы» (Вениамин Блаженный. Переписка / Сост. Д. Строцев, Т. Светашёва; ред. Д. Строцев. [Минск]: «Новые Мехи», 2021. С. 39).

У маналогу для фільма Веніямін Блажэнны выбудоўвае некаторую пераемнасць падобнага стаўлення да «рэлігійнага жыцця» паміж сабой і сваім бацькам:

«Любопытно, что отец в прямом смысле не был религиозным человеком. Обычно мать меня брала с собой в синагогу (у Віцебску. – RadioSnapkouski), а сам он посещал её очень мало. И мать укоряла отца, что он редко туда ходит. Но иногда он брал меня в синагогу. Понимаете, его общение с Богом было настолько на равных – общение добрых друзей – что вся эта сторона ритуала, все эти песнопения – хотя это тоже имеет, конечно, свой смысл – всё было для него вторично, иногда даже вызывая у него иронические замечания. Так, он меня, бывало, подталкивал: «Смотри, – говорит, – смотри, как этот, бороду задрав, поёт!». Отсюда и моё «фамильярное» отношение к Богу. Но когда кошка трётся о ноги, собака кладёт вам лапы на колени – это ж тоже «фамильярное» отношение, это полное доверие. Именно вот отсюда. Это не фамильярность – это родство. Фамильярность может быть с оттенком пренебрежения – чего у меня никогда не могло быть» (Вениамин Блаженный и его поэзия. [Часть 2.] Время и место; тэкставае афармленне фрагмента відэаманалога – RadioSnapkouski).

* * *

Я не помню, когда загорелся во мне этот свет,

Но ещё я был юн, но ещё я был мальчик почти, –

Оказалось, что мне больше сотни и тысячи лет,

Что проходят века, – а ещё я в начале пути.

И я понял, что свет этот был где-то прежде меня,

И какой бы ни брёл я дорогою долгою бед,

И какая бы мне ни грозила в пути западня, –

Он навеки во мне – этот праздничный девственный свет!..

(8 ноября 1992 // Вениамин Блаженный. Стихи из тетрадей / Ред.-сост. Д. Строцев. [Минск]: «Новые Мехи», 2021. С. 168)

«Святло свету» («The Light of the World»). Карціна англійскага мастака Уільяма Холмана Ханта (1853). Крыніца

* * *

Не от мира сего, не от сброда сего...

Из Христова

Изошёл я ребра, когда вечность пронзило копьё,

И вначале был стон во вселенной, затем было слово,

Было слово о муке и смерти – моё бытие.

Изошедший из стона, я стал ликованием муки.

– Не у вас, у меня – этот рот, вопиявший во мгле,

Не у вас, у меня – эти болью гвоздимые руки

И за мной – не за вами – распятая тень на земле.

...............................................................................................

...Есть кумиры у жизни, у смерти кумиры есть тоже:

Сколько ликов бесследных, о, сколько живых мертвецов

Утверждали на прахе своё окаянствие, Боже,

А у смерти одно лишь – твоё молодое лицо.

Ну а мне от Христа никакого не надобно чуда,

Стала чудом земля под всемирною тенью креста

И, покуда себя называет пророком Иуда,

Я не верю в Иуду – я верю, как прежде, в Христа.

(февраль 1965 // Блаженный В.М. Сораспятье. Москва: «Время», 2009. С. 129–130)

* * *

Я не просто пришёл и уйду,

Я возник из себя не случайно,

Я себя созерцал, как звезду,

А звезда – это Божия тайна.

А звезда – это тайна небес,

Тайна вечности животворящей,

И порой затмевался мой блеск,

А порой разгорался всё ярче...

Но я был бы совсем одинок,

Потерял во вселенной дорогу,

Если б мне не сопутствовал Бог,

Возвращал к правоте и истоку.

И я понял, откуда огонь:

Это кто-то с отвагой святою

Положил мне на сердце ладонь –

И оно запылало звездою...

(23 мая 1987 // Блаженный В.М. Сораспятье. Москва: «Время», 2009. С. 181)

Вельмі каштоўным для нас тут таксама з’яўляецца сведчанне-каментар Дзімы Строцава (цыт. паводле: «Есть поэты, которым не надо на стадионы». Вениамин Блаженный и его Встреча):

«…проста неабходна сказаць, што ўвесь светапогляд Веніяміна Айзенштадта – хрыстацэнтрычны. Магчыма, ён сустрэў Хрыста, Яго позірк, у момант суцэльнай страты сябе, суцэльнага жыццёвага краху, страшнага разбурэння ўсіх сувязяў са светам і жыццём, выкліканага весткай аб гібелі брата (яго старэйшага брата Іосіфа. – RadioSnapkouski).

Веніямін Міхайлавіч распавядаў, што самагубства ці магчымае забойства Іосіфа адразу паставіла на сям’і пячатку адрынутасці. Усе фарбы свету тут жа згаслі, усе сэрцы і дзверы для іх зачыніліся. Ад Айзенштадтаў шарахаліся, як ад пракажоных. І тут ён сустракае Таго, Хто гатовы падзяліць з ім усё яго няшчасце, стаяць побач да канца. Не саромецца ні яго вар’яцтва, ні яго сацыяльнай паразы, ні ўсёй адрынутасці і ўбоства.

Веніямін не выбіраў рэлігію, ён сустрэў Таго, Хто стаў яго пазваночнікам на ўсё жыццё. Блажэнны так да канца ніколі і не ўцаркавіўся, яго навяртанне адбылося стыхійна ў гады самых страшных ганенняў на Царкву, калі ён, яўрэйскі хлопчык, напэўна, і не мог бы прыбіцца ні да якога прыходу, ні сустрэць царкоўную супольнасць, ні тым больш духоўніка. Напачатку 1940-х, перад вайной, у Беларусі былі зачыненыя практычна ўсе цэрквы, за хрышчэнне дзяцей і падлеткаў як за разбэшчванне малалетніх, за пропаведзь Евангелля як за антысавецкую прапаганду можна было схапіць тэрмін і нават вышку.

Веніямін Міхайлавіч хрысціўся ў сярэдзіне 1990-х (22 лютага 1996 г. – RadioSnapkouski), Клаўдзія Цімафееўна (яго жонка. – RadioSnapkouski) была ахрышчана ў дзяцінстве. Хрысціў паэта вядомы мінскі бацюшка Андрэй Лемяшонак. Ён і іншыя святары Петрапаўлаўскага сабора прыходзілі да Айзенштадтаў са Святымі Дарамі і прычашчалі старых да іх смерці ў 1999 годзе».

Дом і вокны кватэры, дзе да сваёй смерці жыў Веніямін Блажэнны (Мінск, вул. Караля, д. 47, кв. 24), 6 снежня 2021 г. Фота Валерыя Татарава

Міжволі пераключаючыся ўласна з генеалогіі Веніяміна Блажэннага – Айзенштадтаў і Шэршэвераў – на думкі аб генеалогіі ўвогуле, я пачынаю думаць, што яго паэзія, якая абвяшчае адзінства жывых і нябожчыкаў і сусветны характар Хрыстовага ўваскрэсення, здольная не столькі даць навуцы генеалогіі новы імпульс, колькі напоўніць яе новым сэнсам, калі не сказаць – сэнсам увогуле…

Творчая спадчына Айзенштадта ўжо неаднаразова станавілася аб’ектам вывучэння і асэнсавання з боку інтэлектуальных колаў грамадскасці. Спецыялістамі-філолагамі і прафесійным даследчыкамі былі грунтоўна разгледжаны розныя грані і асаблівасці яго паэзіі, творчы шлях і падрыхтаваны адпаведныя публікацыі для зборнікаў матэрыялаў двух міжнародных навукова-літаратурных чытанняў, прысвечаных 90- і 100-годдзю Веніяміна Блажэннага (По ступеням света. К 90-летию Вениамина Блаженного. Сборник статей / Сост. У.Ю. Верина. Минск: «Право и экономика», 2012. 120 с.; «Моя судьба, безумье, бытие…». Материалы Вторых международных научно-литературных чтений, посвященных 100-летию поэта Вениамина Блаженного. Минск, 14–15 октября 2021 г. / Редкол.: У.Ю. Верина (гл. ред.), Л.Л. Авдейчик, В.Ю. Жибуль. Минск: БГУ, 2021. 144 с.). Існуе нямала і іншых публікацый аб ім і яго творчасці як вузкаспецыяльных, так і больш агульнага характару.

…Таму ад сябе я толькі хацеў бы дадаць тое, што асабіста мне падалося асабліва важным у тэкстах Веніяміна Блажэннага. У яго паэзіі ёсць некалькі ідэйных напрамкаў, якія з’яўляюцца цэнтральнымі для генеалогіі і хрысціянства (прынамсі, у высокім іх разуменні): для генеалогіі – прага мець супольнасць з нечым большым, чым проста быць аўтаномнай, строга індывідуальнай чалавечай асобай, гэта – супольнасць з бацькам, маці, братамі і больш далёкімі продкамі, супольнасць, якая пераадольвае «бар’еры» трохмернай прасторы (увогуле гэта выглядае даволі дзівосным, калі ў эпоху адрачэння ад мінулага і ўсеагульнай апантанасці прывіднай будучыняй знаходзіцца адзін чалавек, чаканні якога цалкам скіраваныя ў мінулае і які ўпарта не адпускае ні сямейную гісторыю, ні памерлых блізкіх людзей, абвяшчаючы зусім іншую парадыгму жыцця; я б нават назваў гэта мастацтвам шанаваць родных людзей – жывых і нябожчыкаў); для хрысціянства – адраджэнне душы ў Хрысце і фізічнае ўваскрэсенне з мёртвых, уваскрэсенне паўнавартаснай чалавечай асобы, чалавечай супольнасці і ўсяго стварэння (уключаючы кошак, сабак і птушак) сярод новых неба і зямлі (а не проста маніхейскае імкненне да бесцялеснага існавання ў абстрактных нябёсах, так распаўсюджанае ў «абывацельскіх» варыянтах хрысціянства). Хоць, па сутнасці, гэтыя фундаментальныя тэмы абедзве важныя адначасова і для генеалогіі, і для хрысціянства, бо грунтуюцца на пераадоленні смерці. Бацька, маці, Бог, жыццё, смерць – гэта не проста вузкае кола асобных «сюжэтаў» у паэзіі Айзенштадта, як пра тое спрабавалі казаць некаторыя крытыкі. Усё гэта – самае важнае для яго – ён змяшчае ў вымярэнне ўваскрэсення Хрыстова. І ў гэтым сэнсе Веніямін Блажэнны як паэт сапраўды быў выгнаннікам, якому адводзілася месца толькі дзесьці на задворках секулярнай і атэістычнай паэзіі.

Артыкул пра Веніяміна Айзенштадта ў 6-м томе біябібліяграфічнага слоўніка «Беларускія пісьменнікі», надрукаваны ў якасці «дадатку» за 4 гады да яго смерці (Беларускія пісьменнікі: Біябібліяграфічны слоўнік. У 6 т. Т. 6: Талалай – Яфімаў; Дадатак / Пад рэд. А.В. Мальдзіса; рэдкал.: І.Э. Багдановіч [і інш.]. Мінск: «Беларуская Энцыклапедыя», 1995. С. 537)

За месяц да свайго 70-гадовага юбілею Веніямін Блажэнны пісаў:

«Путь Христова спутника бесконечен. Я и на пороге семидесятилетия не чувствую душевной усталости, ибо Тот, Кто идёт впереди, вечно молод – на Голгофу не восходят старческой поступью. Есть в душевном строе человека самая сокровенная, самая подспудная радость – радость жертвы – и даже отчаянье возобновляет в нас этот подвиг» (Вениамин Блаженный. Переписка / Сост. Д. Строцев, Т. Светашёва; ред. Д. Строцев. [Минск]: «Новые Мехи», 2021. С. 66).

А амаль за паўтара гады да сваёй смерці Айзенштадт у нейкім зусім пераўтвораным стане, апярэджваючы свой сыход з зямнога жыцця, звяртаецца да нас:

* * *

Я, нищий и слепец, Вениамин Блаженный,

Я, отрок и старик семидесяти лет, –

Ещё не пролил я свой свет благословенный,

Ещё не пролил я на вас свой горний свет.

Те очи, что меня связали светом с Богом, –

Ещё я не раздал их нищим ходокам,

Но это я побрёл с сумою по дорогам,

Но это я побрёл с сумой по облакам.

И свет мой нерушим, и свет мой непреложен,

И будет этот свет сиять во все века,

И будет вся земля омыта светом божьим –

Сиянием очей слепого старика…

(19 февраля 1998 // Вениамин Блаженный. Стихи из тетрадей / Ред.-сост. Д. Строцев. [Минск]: «Новые Мехи», 2021. С. 226)

Кадр з фільма-інтэрв’ю рэжысёра Сяргея Галавецкага «Блаженный Вениамин» (1998)

Дзіма Строцаў быў адным з апошніх, хто наведаў Веніяміна Міхайлавіча ў другой палове ліпеня 1999 г. у сацыяльным аддзяленні 2-й Мінскай гарадской клінічнай бальніцы за некалькі дзён да яго смерці, і вось што ён успамінаў аб гэтай незвычайнай сустрэчы:

«Паэт быў у стане небывалага натхнення. Расхінутыя вочы глядзелі кудысьці за межы палаты, за межы свету. З напаўадкрытых запалёных вуснаў, як язычок полымя дзіўна рытмічна вырываўся язык. Перацягнутыя звязкі выдавалі нейкія дадаісцкія немаўлячыя гласалаліі: птушыны, каціны, пёсій… варкатанне, клёкат, брэх. Аблічча зіхатліва самазаглыблена танчыла. Здавалася, ужо нішто не здольнае спыніць гэтае дзівоснае лікаванне» (Строцев Д. Поэт, который стал Блаженным).

Мне нават падаецца, што сваёй паэзіяй – прасякнутай нейкім святым вар’яцтвам – Айзенштадт вяртае сучаснаму хрысціянству страчаныя соль і сілу, наноў расстаўляючы збітыя акцэнты, разгортваючы чалавека тварам да выклікаў суровай рэальнасці і з усёй шчырасцю ўздымаючы «праклятыя пытанні». Хоць яго паэзія і мае некаторыя поліканфесійныя, містычныя і нават «пантэістычныя» формы, у сваёй глыбіннай сутнасці яна ўсё ж артадаксальна-хрысціянская. У канчатковым выніку, паэтычны свет Веніяміна Блажэннага пабудаваны на яго першым і фундаментальным духоўным досведзе – адкрыцці пакутуючага Бога ў Віцебску 1930-х гг. Ён спазнаў Бога ў сваіх унутраных і знешніх знямогах, уласнай скрышанасці і туляннях, якія прывялі яго ў псіхіятрычную лякарню. Айзенштадт раптам убачыў, што Бог менавіта ва ўсім гэтым – з чалавекам. І, нават больш, ён пачаў атаясамліваць сябе – не проста паэтычна, але на нейкім экзістэнцыяльным узроўні – з Хрыстом, разам з Ім «старэючы», паміраючы і ўваскрасаючы. Людзям часта здаецца, што калі яны пакутуюць, то значыць Бог адвярнуўся ці далёкі ад іх, а то і наогул Бога няма. У Веніяміна Блажэннага было ўсё інакш: калі чалавек пакутуе – значыць Бог блізкі да яго, калі Бог ёсць – то толькі такі. Вось адзін з самых моцных і складаных яго вершаў на гэтую тэму, напісаны ў верасні 1967 г.:

* * *

Почему, когда птица лежит на пути моём мёртвой,

Мне не жалкая птица, а мёртвыми кажетесь вы,

Вы, сковавшие птицу сладчайшею в мире немотой,

Той немотой, что где-то на грани вселенской молвы?

Птица будет землёй – вас отвергнет земля на рассвете,

Ибо только убийцы теряют на землю права,

И бессмертны лишь те, кто во всём неповинны, как дети,

Как чижи и стрижи, как бездомные эти слова.

Ибо только убийцы отвергнуты птицей и Богом.

Даже малый воробушек смерть ненавидит свою.

Кем же будете вы, что посмели в величье убогом

Навязать мирозданью постылое слово «убью»?

Как ненужную боль, ненавидит земля человека.

Птица будет землёй – вы не будете в мире ничем.

Птица будет ручьём – и ручей захлебнётся от бега,

И щеглиные крылья поднимет над пеной ручей.

…Где же крылья твои, о, комок убиенного страха?

Кто же смертью посмел замахнуться на вольный простор?

На безгнёздой земле умирает крылатая птаха.

Это я умираю и руки раскинул крестом.

Это я умираю, ничем высоты не тревожа.

Осеняется смертью размах моих тягостных крыл.

Ты поймёшь, о, Господь, по моей утихающей дрожи,

Как я землю любил, как я небо по-птичьи любил.

Не по вашей земле – я бродил по Господнему лугу.

Как двенадцать апостолов, птицы взлетели с куста.

И шепнул мне Господь, как на ухо старинному другу,

Что поёт моя мёртвая птица на древе креста.

И шепнул мне Господь, чтобы боле не ведал я страха,

Чтобы божьей защитой считал я и гибель свою.

Не над гробом моим запоёт исступлённая птаха –

Исступлённою птахой над гробом я сам запою.

(Блаженный В.М. Сораспятье. Москва: «Время», 2009. С. 27–28)

Подлетак рабінніка прызямліўся на адным з надмагілляў Свята-Духаўскіх могілак у Копысі, 15 чэрвеня 2013 г. Фота – RadioSnapkouski

Ніжэй – радавод (пакаленны роспіс і схема) Айзенштадтаў (Айзінштатаў), мяшчан-яўрэяў мястэчка Шклова Магілёўскага павета Магілёўскай губерні, галіна Веніяміна Блажэннага, дзе ў больш сухім і канцэнтраваным выглядзе, але больш выразным для ўспрымання прадстаўленыя генеалагічная сувязь паміж прадстаўнікамі роду і асноўныя біяграфічныя звесткі пра іх (у пакаленным роспісе першая лічба – гэта парадкавы нумар персоны, а другая лічба пасля дробу – парадкавы нумар бацькі дадзенай персоны).

I калена

1. Моўша, жонка – N.

II калена

2/1. Міхоэл: каля 1828 г. нар., па стане на канец 1874 г. мешчанін Шклоўскай яўрэйскай грамады, які жыве разам з сынам Шоламам (4/2) у мястэчку Шклове па Прабойнай вуліцы ва ўласным доме; жонка – N.

III калена

3/2. ОШЭР-Моўша: каля 1854 г. нар., па стане на канец 1874 г. мешчанін Шклоўскай яўрэйскай грамады, які жыве «асобнай сям’ёй» у мястэчку Зарэчча (Зарэчным Шклове) Любініцкай воласці Горацкага павета Магілёўскай губерні, у 1901–1904 і 1907–1910 гг. член («учёный») духоўнага праўлення «Груневай» яўрэйскай малітоўнай школы ў мястэчку Шклове, на 29.08.1907 плацельшчык кватэрнага падатку па мястэчку Шклове, які мае права ўдзелу ў выбарах у Дзяржаўную думу; жонка – N., [утрымлівала піўную краму (карчму) у мястэчку Шклове].

4/2. Шолам: каля 1860 г. нар., памёр не раней за 1874 г.

IV калена

5/3. Міхл (Міхаіл): нар. у 1883/1884 г. у [мястэчку Шклове], рабочы Віцебскай шчаціннай фабрыцы (з 1923/1924 да 1931 гг.), шчаціннага (з 1931 да 1940 гг.) і моечнага (з 1940 да 1941 гг.) цэхаў Віцебскага шчаціннага камбіната імя В.У. Куйбышава, у 1941 г. эвакуіраваны разам з жонкай і сынам Веніямінам (8/5) з Віцебска ў горад Багародск Горкаўскай вобласці РСФСР, дзе да 1946 г. працаваў у шчацінным цэху шчаціннай фабрыцы, з 1946 да 1953 гг. валасяншчык валасянога цэха Мінскай шчотачнай фабрыкі імя Н.К. Крупскай, член прафсаюза рабочых гарбарнай прамысловасці, узнагароджаны медалём «За доблесную працу ў Вялікай Айчыннай вайне 1941–1945 гг.» (1946), інвалід з 1932 г., беспартыйны, пражываў у горадзе Мінску па вуліцы Розы Люксембург, д. 48, памёр 03.05.1953 у Мінску ад застойнай правабаковай пнеўманіі; жонка – Ліба (Люба, Любоў) Шлёмаўна (Шлеймаўна, Саламонаўна) ШЭРШЭВЕР, 1886 г. нар., дачка копыскага купца 2-й гільдыі, у 1907–1908 гг. утрымлівала аптэчную краму ў заштатным горадзе Копысі Горацкага павета па вуліцы Школьнай, копыская мяшчанка (на 1908 г.), з 1935 да 1940/1941 гг. працавала прадаўшчыцай у «санларьке» Полацкага рынку ў горадзе Віцебску, член прафсаюза медсанработнікаў, памерла 01.10.1958 у горадзе Мінску ад кардыясклерозу.

V калена

6/5. Іосіф: 1916 г. нар., студэнт Камуністычнага інстытута журналістыкі БССР (Мінск), член ЛКСМ Беларусі (выключаны з фармулёўкай «чужы элемент»), у 1934/1935 г. скончыў жыццё самагубствам (павесіўся), не вытрымаўшы цкавання з палітычных матываў.

7/5. Ісак, каля 1917–1920 г. нар., памёр немаўлём (ад дыфтэрыту і няправільнага лячэння).

8/5. ВЕНІЯМІН: нар. 15.10.1921 у заштатным горадзе Копысі Горацкага павета Гомельскай губерні РСФСР; скончыў 8 класаў школы № 27 (былой № 19), 9-ы клас школы № 34 і 10-ы клас сярэдняй школы дарослых № 3 (куды пераведзены з сярэдняй школы дарослых № 2 пасля яе ліквідацыі) у горадзе Віцебску; 08.02.1940 прызнаны непрыдатным да ваеннай службы (бестэрмінова), скончыў адзін курс 2-гадовага гістарычнага факультэта Віцебскага дзяржаўнага педагагічнага інстытута імя С.М. Кірава (1941), пражываў у горадзе Віцебску па вуліцы Вялікай Жарэса, д. 9/13, кв. 1, працаваў у эвакуацыі ў Горкаўскай вобласці настаўнікам гісторыі і геаграфіі ў няпоўных сярэдніх школах (з 1943 да 1946 гг.), затым у горадзе Мінску – карэктарам машынапіснага бюро (з 1952 да 1954 гг.), фоталабарантам 6-га разраду (з 1954 да 1956 гг.) і мастаком мастацкага цэха (з 1956 да 1960 гг.) у арцелі інвалідаў імя С.М. Кірава, мастаком камбіната бытавых паслуг (з 1960 да 1975 гг.), член прафсаюза рабочых мясцовай прамысловасці і камунальна-бытавых прадпрыемстваў (з 1960 г.), інвалід II групы, з 1981 г. пенсіянер па старасці, з 1992 г. член Саюза пісьменнікаў Беларусі, у 1999 г. член рэдкалегіі часопіса «Немига литературная», пражываў у горадзе Мінску па вуліцы Караля, д. 47, кв. 24, памёр у ноч з 30 на 31 ліпеня 1999 г. у сацыяльным аддзяленні 2-й Мінскай гарадской клінічнай бальніцы пасля цяжкай хваробы (пухліна ў мачавой бурбалцы), пахаваны ў Мінску на Усходніх («Маскоўскіх») могілках (участак 17, рад 16, магіла 58); жонка (з 1953 г.) – Клаўдзія Цімафееўна ЧУМАКОВА, нар. 30.10.1925 у горадзе Наварасійску Кубанскай акругі Паўночна-Каўказскага краю РСФСР, дачка рабочага, «данская казачка», скончыла школу № 6 у горадзе Краснадары, навучалася на агульным хірургічным аддзяленні Кубанскага медінстытута, удзельніца Вялікай Айчыннай вайны (малодшы лейтэнант медыцынскай службы, камандзір медыка-санітарнай роты 80-га гвардзейскага стралковага палка 32-й гвардзейскай стралковай дывізіі, у 1944 г. цяжка паранена пад Керччу – страціла нагу), інвалід Вялікай Айчыннай вайны I групы, пасля вайны працавала лекарам у гарадах Краснадары і Душанбэ, затым – у горадзе Мінску машыністкай у фірме «Радуга» Міністэрства бытавога абслугоўвання насельніцтва, узнагароджана ордэнамі Чырвонага Сцяга (1946) і Айчыннай вайны I ступені (1985), памерла 19.07.1999 у горадзе Мінску ў бальніцы ад наступстваў інсульту, пахавана ў Мінску на Усходніх могілках.

Веніямін Блажэнны з жонкай Клаўдзіяй Чумаковай, 1990-я гг. Фота з асабістага архіва Давіда Паташнікава. Крыніца лічбавай копіі

ПРАЦЯГ. ГЛЯЗІЦЕ ПАЧАТАК і ЗАКАНЧЭННЕ.